iPad-версия Журнала Московской Патриархии выпуски Журнала Московской Патриархии в PDF RSS 2.0 feed Журнал Московской Патриархии в Facebook Журнал Московской Патриархии во ВКонтакте Журнал Московской Патриархии в Twitter Журнал Московской Патриархии в Живом Журнале Журнал Московской Патриархии в YouTube
Статьи на тему
Тактика лояльности и сопротивления: как будущий Патриарх Пимен управлял Костромской епархией
      Диссиденты-писатели и диссиденты-священники 1960 - 1970-х годов упрекали Церковь в лице Патриарха Пимена в молчании по поводу фактов гонения на религию в СССР. Но костромской период служения епископа Пимена свидетельствует об обратном, а именно о его бескомпромиссной позиции по отстаиванию интересов Церкви и духовенства. О его дипломатических, организаторских и человеческих достоинствах говорят документы Костромского областного государственного архива. В условиях жесткого контроля идеологических органов будущий Патриарх, будучи лояльным по отношению к государству, занял твердую позицию по ряду принципиальных вопросов, касающихся деятельности духовенства. Его требовательность по отношению к внутренней дисциплине и проповеднической миссии священнослужителей принесла свои плоды: религиозность населения в регионе возросла. Тактика, взятая на вооружение епископом в Костромской епархии, оправдала себя и на общецерковном уровне и создала предпосылки для возрождения Церкви в 1990-е годы. (Материал будет опубликован в майском номере (№5, 2020) "Журнала Московской Патриархии")  
5 мая 2020 г. 11:39
Митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий: «Мы расширяем преподавание религиозных культур на 5–9-е классы средней школы»
Минувшей осенью Министерство просвещения России опубликовало для общественного обсуждения новую редакцию Федерального государственного образовательного стандарта (ФГОС) начального общего образования. Как следовало из текста проекта на федеральном портале «Нормативные правовые акты», из школьного курса основ религиозных культур и светской этики (ОРКСЭ) предполагалось исключить все четыре конфессиональных модуля, оставив лишь два — основы светской этики и основы мировых религиозных культур. Как это соотносится с методической разработкой государственными органами целой новой предметной области основ духовно-нравственной культуры народов России, к чему готовиться родителям будущих четвероклассников и не пропадут ли втуне методические наработки по преподаванию основ православной культуры в средней школе, «Журнал Московской Патриархии» узнал у председателя Синодального отдела религиозного образования и катехизации митрополита Ростовского и Новочеркасского Меркурия. PDF-версия.  
31 января 2020 г. 12:00
Основ православной культуры, возможно, не будет в обновленной версии предмета Основы религиозных культур и светской этики, подобный вариант по-прежнему рассматривается и обсуждается — Минпрос
Экспертное сообщество продолжает обсуждать новую редакцию Федерального государственного образовательного стандарта (ФГОС) начального общего образования. Текущая версия документа не предусматривает в программе курса Основ религиозных культур и светской этики ни одного из четырех конфессиональных модулей, в том числе и Основ православной культуры. Если этот вариант в итоге будет официально принят, родителям будущих четвероклассников придется выбирать всего из двух модулей, перечисленных в подпункте 25.3 «Организационный раздел основной образовательной программы» — «Основы религиозных культур народов России» (вместо прежних «Основ мировых религиозных культур») и «Основы светской этики».
12 ноября 2019 г. 16:59
Интервью
Отец Александр Калинский со своей паствой
ЖМП № 4 апрель 2018 /  8 января 2018 г. 12:15
версия для печати версия для печати

Священник в больнице: дети — это настоящие маленькие борцы

Германия славится своей системой здравоохранения. Поэтому многие родители с детьми, страдающими тяжелыми, неизлечимыми заболеваниями стремятся пройти курс лечения именно в немецких клиниках. Среди них есть россияне и жители стран бывшего СССР. Получая здесь необходимую медицинскую помощь, они также испытывают острую потребность в духовном утешении. Священник Александр Калинский, ныне помощник настоятеля храма св. прав. Елизаветы в Висбадене (Берлинская епархия РПЦЗ), много лет служил в храме во имя великомученика и целителя Пантелеимона в Кельне и нес духовное попечение над пациентами местной клиники. Об особенностях служения православного священника в немецкой больнице отец Александр рассказал корреспонденту «Журнала Московской Патриархии»

— Отец Александр, на протяжении нескольких лет вы духовно окормляли детей с онкологическими заболеваниями и их родителей в Униклинике Кельна (Uniklinik Köln). Видеть страдания детей и взрослых, нести тяготы и скорбь людей, находить слова утешения, вселять надежду — это тяжелое служение. Как получилось, что вы взяли на себя именно это послушание?

— Как-то меня попросили исповедовать и причастить больного ребенка, который лежал в клинике. Он находился в так называемом Доме родителей (Elternhaus). Такие дома есть во многих больницах. Там могут жить родители больного, бабушка, дедушка, брат или сестра — словом, все, кто пожелает, но только в одной на семью комнате, за сравнительно низкую плату. Ребенок переходит туда во время перерывов между процедурами. Готовят все на большой общей кухне. В Эльтернхаусе живут люди разных национальностей: немцы, турки, арабы, греки, румыны, русские, украинцы, сербы и осетины. Если ребенка забирают в больницу, то один из родителей может постоянно находиться рядом с ним. Для этого в палате ставят еще одну кровать.
И вот я приехал туда, причастил одного ребенка, потом еще одного, потом меня попросили приехать снова. В итоге я стал туда ездить регулярно по воскресеньям.

— Так много времени уходит на исповедь и причастие?

— Конечно, исповедь и причастие — это главное, но основное время уходит на то, чтобы просто пообщаться с людьми. Как с детьми, так и с родителями. Они ведь отрезаны от своего привычного мира, а тут пришел священник, да еще русский. Некоторые родители тоже хотят исповедаться и причаститься. Кто-то стал посещать наш храм. Две пары даже у нас повенчались.

— Помимо совершения Таинств и общения служите ли вы молебны, другие богослужения? Участвуют ли в них дети, в какой мере?

— Да. Например, когда в наш приход приносили Курскую-Коренную икону Божией Матери я привез икону в больницу. Отношение детей к иконе меня поразило. Я отслужил молебен, первый совершил поклоны и приложился к иконе. Не успел отойти, как услышал голос одной из матерей: «Иди, иди к Божией Матери!». Ребенок подбегает к иконе, обнимает ее, как маму, кладет на нее голову и, обхватив руками, стоит, прижавшись. Это же Матерь Божия! Это Мама, а значит, Ее можно обнять. Они видят Ее скорее внутренними, а не внешними очами, воспринимают образ на каком-то детском духовном уровне.

— Как проходил ваш день в Эльтернхаусе? Какая там атмосфера?

— Я приезжал, беседовал на тему воскресного евангельского чтения, что-то читал, иногда показывал фильм. Они сажали меня за стол, наливали чай, и мы разговаривали. В основном за столом были женщины. Мужчины почему-то реже принимали участие в беседах. А женщины постоянно находились в движении. Первое время у меня возникало впечатление, что своим присутствием я им мешаю, отвлекаю их от чего-то важного. Я даже порывался встать и уйти, но меня опять усаживали за стол.

— Понятно, что вы ходили в клинику в рясе, с крестом, у вас длинные волосы и борода… При этом многие, наверняка, впервые видели священника так близко. Как вас воспринимали люди?

— Мне одна женщина призналась, что для нее священник всегда был кем-то далеким и недосягаемым, а тут, оказывается, с ним можно поговорить, чуть ли не потрогать его. Для таких людей приход священника — это некое открытие и радость. Другие наблюдают издалека, потом, через какое-то время, начинают интересоваться, что-то спрашивать. Кого-то поражает, что причащаешь ребенка и ему на глазах делается лучше. Он сам с удивлением говорит: «Ой, я хочу есть!», хотя до этого ему кусок в горло не шел, не было аппетита. Бывает, что люди интересуются жизнью священника. Кто-то из родителей даже был у меня дома, смотрел, как я живу. Потом по ходу общения появлялись другие вопросы: что такое богослужение, как нужно поститься и так далее.

— На какие темы вы говорили с детьми? Общаются ли с ними врачи или другие сотрудники клиники?

— Темы появляются сами собой. Врачи проводят осмотр и уходят, у них нет времени. Есть психологи и педагоги, но они не говорят по-русски. А дети очень хотят, чтобы их выслушали, поделиться чем-то своим. Вот я сижу, а ребенок рассказывает, какой у него компьютер, показывает самолет, который он сделал, телефон. Потом спрашивает, какой телефон у меня. Я достаю свой, он смотрит, начинает мне его настраивать. Они же в свои 12 лет в компьютере разбираются лучше, чем мы. Тема для разговора всегда найдется. Я что-то рассказывал им о себе, например, как до рукоположения был музыкантом и преподавал. Я приходил как священник и в то же время вносил к ним обычную жизнь, которой за белыми ­стенами очень не хватает. Они изо всех сил стараются вырваться из больницы.

— Вы посещали только русскоязычных детей?

— Первое время я причащал только детей из стран бывшего СССР, которые говорили по-русски. Потом местный сербский священник попросил меня его подменить, и я стал причащать сербского ребенка. Глядя на это, румынский священник тоже попросил, чтобы я причащал румынского ребенка. В итоге теперь я стал ходить ко всем православным детям, которые там находились. И, повторюсь, не только к детям, но и, может быть, даже в большей степени, к их родителям. За это время на моих глазах умерли пять детей, которых я причащал. Были в больнице три друга: русский, украинский и сербский мальчики, а остался один русский. Это тяжело. Со временем мое присутствие для людей стало важным и необходимым, меня приглашали на праздники, семейные торжества. Мои взрослые сыновья тоже туда ездили. В итоге отношения с детьми и их родителями стали практически родственными.

— Вы всех детей помните?

— Я помню всех детей, с которыми довелось общаться за это время.

— А ведь среди них были и безнадежно больные дети? Как говорить с ними о такой трудной теме, как тема смерти, подготовки к переходу в вечность?

— Я никогда не знаю, кто безнадежен, а кто нет. Надежда всегда есть. Дети не говорят на эти темы. Родители в обычном разговоре стараются не затрагивать эти вопросы, только на исповеди. Ребенок видит: его друг исчез, а все молчат. И понимает: ага, значит, об этом не надо говорить. При этом все всё, конечно, видят и понимают. Например, я посещал одного сербского мальчика Лазаря. Он радовался, когда я приходил, и благоговейно причащался. Когда его похвалили за хороший русский язык, то он гордо ответил: «Я — русский!».

Он не заговаривал о смерти. После причастия Лазарь показывал мне на своем планшете русский мультфильм, весело смеялся, а вниз постоянно капали слезы. Но он не плакал — это опухоль давила на глаза и закрыть их было уже невозможно. Родители стояли рядом, улыбались и осторожно вытирали белыми платками влажные глаза сына. Они не задавали вопросов, были очень собраны и спокойны. Потом я получил смс, что Лазарь ушел. Я приехал в больницу вместе с сербским священником Младеном Яничем. Он сказал мне: «Служи панихиду, потому что ты все время причащал его». Я запел, а к концу начал петь отец Младен. Потом мы все долго стояли у Лазаря обнявшись. На улице отец Младен мне сказал: «Ты мой брат, понимаешь?». И я ответил: «Да, твой брат». Родители всё это время держались с поразительным достоинством».

— Хотя, казалось бы, эти вопросы священник слышит довольно часто...

— Родители умирающих детей и люди, которые находятся на пороге смерти, об этом меня редко спрашивали. В тот момент, когда начиналась исповедь, человек успокаивался, и я видел, что он чувствует присутствие Божие. Люди в последние часы жизни, уже за рамками исповеди, очень много говорят о любви. О том, как они любят этот мир и как они благодарны Богу за ту любовь, которую они получили. Мужчины обычно переживают, что большую часть жизни занимались не тем: «Зачем я делал деньги, занимался бизнесом и все время куда-то уезжал. Надо было чаще быть с семьей, радоваться, что у тебя есть дети. Ценить каждую минуту, проведенную вместе».

— Не возникает ли у родителей и детей в период лечения и пребывания в клинике чувства отчаяния, озлобленности из-за постигшего их горя?

— Когда ребенок начинает «таять», родители уже внутренне готовятся к его смерти. Есть люди, которые очень четко это формулируют в разговоре с тобой, всё понимают и сохраняют спокойствие, других нужно поддержать. Но в основном это люди очень мужественные. И присутствие священника рядом с родителями в эти моменты тоже очень важно. Утешить словами получается редко. Нужно просто быть рядом.
А сами дети — это настоящие маленькие борцы. Помню, я пришел к якутскому мальчику Иннокентию, он лежал совсем слабый, в кислородной маске. Я спросил, можно ли его сфотографировать. Он по-русски не понимал, ему перевели на якутский. Когда он это услышал, то оживился, сорвал с себя маску, поднялся, встал в позу бойца, сжал кулаки. Это надо было видеть. Потом я показал ему фото, он опять надел маску, лег, и через несколько дней его не стало. Это был настоящий мужчина. Однажды я невольно подслушал разговор двух мальчиков. Один рассказывал, как ему было плохо, когда делали химию, другой слушал и рассказывал о своих симптомах. Они говорили неторопливо, с достоинством, как два солдата, пережившие не одно сражение. Я слушал и думал, сколько они перенесли в эти годы, как мужественно они об этом говорят. И как многому можно у них научиться!

— А бывает, что дети выздоравливают?

— Да. И это так здорово! Они уезжают к себе домой, потом пишут письма. И приятно, что ты можешь, не лукавя, не пряча глаза, отвечать «да» тем родителям и детям, которые задают этот же вопрос.

— Врач лечит тело, а вы имеете дело с иной сферой, сталкиваетесь с реальными психологическими и духовными проблемами людей, которые, учитывая обстоятельства, воспринимают их особенно обостренно, что порой опустошает?

— Бывает, что после разговоров с умирающими как-то внутренне укрепляешься. Потому что от них идет такая сильная вера, которую в себе не чувствуешь. Они говорят о тех вещах, которые я в принципе знаю, с такой уверенностью, что я убеждаюсь в них еще больше. Например, что Бог — это любовь, что надо быть благодарным за всё, что ты получил в этой жизни, что не замечал, не ценил какие-то простые вещи, и т. д. К сожалению, священника чаще всего вызывают тогда, когда человеку осталось жить два-три дня, а то и несколько часов. Я имею в виду взрослых. Нужно только объяснить, что такое Исповедь и Святое Причастие, поскольку очень часто люди причащаются на смертном одре впервые в жизни. А бывает, что больной уже лежит без сознания. Спрашиваешь, а что же раньше не звали? Разводят руками, говорят: сделайте что-нибудь. А единственное, что можно сделать, — почитать канон на исход души или послужить молебен о человеке, который долго страждет, а умереть не может. Я такой молебен как-то совершал три раза. Человек, умирая, громко стонал, и никакие уколы не помогали. Родственники обращались ко мне. И когда я начинал молиться, больной переставал стонать. И в итоге тихо умер.

— В России сейчас активно развивается социальное служение Церкви, ширится волонтерское движение. Однако ситуация в сфере здравоохранения в России и Германии неодинакова. В чем вы видите местную специфику в деятельности волонтеров?

— В Германии, как и в России, у волонтеров очень много практических забот: собрать деньги, помочь оформить документы, купить продукты. Надо постоянно переводить информацию на немецкий, распространять письма, искать фонды, заполнять анкеты, сопровождать на юридические и медицинские консультации, устраивать благотворительные ярмарки, вечера, концерты. Хотелось бы, чтобы было больше помощников, к которым можно было бы обратиться в решении этих вопросов.
В самой больнице всё хорошо организовано. Есть переводчик, с детьми занимаются педагоги. Работает школа. Дети лепят, рисуют, шьют и вяжут. Бывает, приходишь к ребенку, а он тебе сам дарит что-то, сделанное своими руками. Священник, волонтер могут помочь им только личным душевным и духовным участием в их жизни. Проявить внимание.

Родители и дети приглядываются к каждому новому человеку. Этот первичный барьер недоверия можно сломать только добрым отношением, искренностью, открытостью. Когда люди просили меня взять их в больницу, я некоторым даже отказывал, потому что видел, что они все равно уйдут оттуда. Остаются те, кто может реально чем-то заинтересовать детей. Допустим, пришел профессиональный музыкант и начал учить детей играть на гитаре. Пришла женщина и стала вести дополнительные занятия по математике. Задача волонтера — помочь почувствовать детям, что они не оставлены, заинтересовать их чем-то.
На Пасху и на Рождество группа наших прихожан в Кельне собирала деньги и покупала подарки для больницы. Всё это заранее оговаривалось с родителями детей. Машина загружалась цветными коробками и сумками, а мне доставалось самое радостное: читать имена и передавать подарки детям.

— Чтобы общаться с тяжелобольными людьми или с их родственниками, нужны ведь и какие-то специальные знания — из сферы медицины, психологии личности, даже психиатрии. Хватает ли вам сегодня знаний, опыта, умения для того, чтобы нести социальное служение в больнице?

— Наш храм в Кельне — один на несколько городов в радиусе примерно 100 км. Это — зона духовной ответственности прихода. И когда люди нуждаются в чем-то, мы как ­христиане, стараемся ответить на эту нужду. Действуем в режиме реагирования. Например, недалеко от храма есть больница, где лежат особо опасные психически больные люди. Туда проходишь, как в тюрьму, даже просят крест снять, потому что он может быть использован, как оружие. Я туда не рвался. Мне просто позвонили и сказали, что там лежит русскоговорящий пациент, который хотел бы пообщаться с русским священником. Раньше я никогда не общался с такого рода людьми: человек доверяет только мне, считает, что он сидит в плену у зомби-мертвецов, и просит помочь. Как? В семинарии этому не учат. Я обратился к психиатру, который ходил к нам в храм, меня проконсультировали. Господь посылает проблему, но Он же и подсказывает решение.

Каждое общение — это новый опыт. Как-то ко мне на исповедь пришла женщина, у которой обнаружили рак. Она сама оказалась врачом. Мы продолжили общаться, и из этого опыта общения я узнал очень много о том, что ждут от окружающих тяжело больные люди. Когда она выздоровела, я спросил, правильно ли я себя вел с ней? И она сказала: «Да, вы вели себя правильно». Мне было очень радостно. Я потом еще раз специально спросил, чтобы уяснить для себя, как надо вести себя с человеком, которому плохо, которому делают химию. Она ответила: «Такого человека надо просто пожалеть». Самая грубая ошибка, когда больному говорят: «Возьми себя в руки! Слюни тут распустил» и прочее. Человек уже совершает подвиг: он согласился на химию, он страдает и нуждается в сочувствии. А его пытаются «подбодрить». Я всё это узнал, только разговаривая с врачом, которая всё это пережила сама. То есть знания появляются по ходу погружения в ситуацию. И хорошо, что есть люди, с которыми можно посоветоваться.

Нельзя сказать, что когда я стал служить в храме, то мечтал о таком послушании. Опытные священники говорят, что пастырь должен делать всё, что посылает Господь. Но, начав что-то делать, обязательно доводить до конца, не распыляться.

8 января 2018 г. 12:15
Также читайте:
Церковь и общество
HTML-код для сайта или блога:
Новые статьи
Иконы места
Исстари в память о совершенном паломничестве веру­ющие христиане старались увезти с собой местную святыню — икону, посвященную небесному покровителю монастыря или прославившему эту точку на карте событию. После отмены крепостного права, когда паломничество на Руси приобрело массовый характер, возникла целая индустрия сравнительно дешевых раздаточных образков. Но темой давнего собирательства московского художника Николая Паниткова стала не продукция поточного производства, а более древние святыни — паломнические реликвии, создававшиеся иконописцами по единичным заказам или крайне ограниченным тиражом. Семь десятков самых интересных и редких из них, датирующихся в основном XVIII столетием, представлены на персональной выставке коллекционера «Дорогами Святой Руси» в Центральном музее древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева. Ни один из иконописных памятников не подписан автором, и все без исключения они впервые вводятся в научный оборот. PDF-версия
3 июля 2020 г. 11:00