Памятная записка соловецких иерархов-исповедников 1926 года как ответ Церкви на вызовы эпохи богоборчества

«Журнал Московской Патриархии» продолжает публикацию материалов о важнейших событиях в истории Русской Церкви ХХ века. К 100-летию «Памятной записки» заключенных в Соловецком лагере православных епископов, ставшей одним из главных документов той эпохи, публикуем статью священника Александра Мазырина, доктора церковной истории, профессора ПСТГУ.  PDF-версия.

Приход к власти в России в 1917 году откровенно богоборческой большевистской партии стал сильнейшим вызовом для церковного сознания. Ответственным представителям Церкви требовалось определить для себя и разъяснить верующим, как по-христиански относиться к власти, особо не скрывавшей свою цель полностью искоренить религиозность в народе и подчинить его коммунистическому миропониманию. В то же время надо было растолковать самой новой власти, что Церковь по своей сути не является политической организацией и не участвует в гражданском противостоянии, хотя и не может безучастно взирать на вопиющие преступления, творимые людьми, вовлеченными в политическую борьбу. Выдающимся документом этого периода церковной истории, в котором был предложен подлинно христианский взгляд на проблему взаимоотношений Церкви с враждебной ей государственной властью, стала Памятная записка заключенных в Соловецком лагере православных епископов, столетие составления которой отмечается в этом году.

Появлению послания соловецких иерархов-­исповедников предшествовал выход целого ряда актов, отразивших отношение Православной Российской Церкви к жестоким политическим событиям того времени. Первые из них были выпущены святым Патриархом Тихоном и избравшим его Всероссийским Священным Собором. На развертывание большевистского террора в январе 1918 года Первосвятитель ответил посланием с призывом: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. <…> Властию, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас…» Прямо в своем послании Патриарх большевиков не упоминал, но в качестве примеров творимых тогда злодеяний приводил расстрел соборов московского Кремля, захват «безбожными властелинами тьмы века сего» чтимых верующим народом обителей, таких как Александро-­Невская лавра, и объявление их «каким-то якобы народным достоянием»¹. Все знали, чьих рук это было дело, и понимали, на кого в первую очередь падала патриаршая анафема. Поместный Собор тогда же заявил, что «с любовью приветствует послание Святейшего Патриарха Тихона, карающее злых лиходеев и обличающее врагов Церкви Христовой»². После этого святитель Тихон опубликовал еще ряд заявлений с острой критикой большевистского правительства, а в годовщину Октябрьского переворота обратился непосредственно к самим «народным» комиссарам с призывом освободить заключенных, прекратить кровопролитие, насилие, разорение и стеснение веры.

Однако обличения Патриархом и Собором преступлений большевиков не означали, что Церковь втягивается в политическую борьбу. В ответ на обвинение в призывах к свержению советской власти взятый под домашний арест святитель Тихон заявил Совнаркому в декабре 1918 года: «Что многим мероприятиям народных правителей я не сочувствую и не могу сочувствовать как служитель Христовых начал, этого я не скрываю… но… не наше дело судить о земной власти, Богом допущенной, а тем более предпринимать действия, направленные к ее низвержению. Наш долг лишь указывать на отступления людские от великих Христовых заветов любви, свободы и братства, изобличать действия, основанные на насилии и ненависти, и звать всех ко Христу»³. В октябре 1919 года Патриарх Тихон выпустил еще одно послание, отражавшее его отношение к проблеме вовлечения Церкви в политическую борьбу. Он писал: «…мы, служители и глашатели Христовой Истины, подпали под подозрение у носителей современной власти в скрытой контрреволюции, направленной якобы к ниспровержению советского строя. Но Мы с решительностью ­заявляем, что такие подозрения несправедливые: установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает Себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение». Далее Патриарх призывал архипастырей и пастырей Церкви Российской не подавать никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти, и подчиняться ее велениям, не противоречащим вере и благочестию⁴.

Гражданская лояльность православного духовенства советской власти не привела, однако, к прекращению гонений, которые в 1922 году только усилились в связи с развернутой тогда большевиками кампанией изъятия церковных ценностей. В такой ситуации в Церкви нашлись выступавшие с сервильно-конформистских позиций люди, потребовавшие кардинального изменения отношения к советской власти. В мае 1922 года во всеуслышание о себе заявила группа клириков, вскоре ставшая ядром возникшего при поддержке большевиков обновленческого раскола. Прежде всего они провозгласили, что «Рабоче-Крестьянское Правительство» существует в России «по воле Божией», а «верхи священноначалия держали сторону врагов народа». «Руководимая высшими иерархами гражданская война церкви против государства должна быть прекращена», — возвещали «представители прогрессивного духовенства»⁵. В уставе раскольнической «Живой Церкви» как средство «совершенного освобождения церкви от политики» была прописана «борьба с контр­революционными элементами в церкви»⁶. В практическом плане эта борьба осуществлялась путем теснейшего взаимодействия обновленцев с советскими карательными органами.

В мае 1923 года раскольники провели в Москве лжесобор, на котором провозгласили: «Всероссийский Поместный Собор Православной Церкви свидетельствует перед лицом Церкви и всего человечества, что сейчас весь мир распался на два класса: капиталистов-эксплуататоров и пролетариат, трудом и кровью которого капиталистический мир строит свое благополучие. Во всем мире лишь советское государство России вышло на борьбу с этим социальным злом. Христиане не могут быть равнодушными зрителями в этой борьбе. Собор объявляет капитализм смертным грехом, а борьбу с ним священной для христианина. <…> Так как патр[иарх] Тихон, вместо подлинного служения Христу, служил контрреволюции и этим, как лицо, которое должно правильно вести всю церковную жизнь, ввел в заблуждение широкие церковные массы, за что Собор считает Тихона отступником от подлинных заветов Христа и предателем Церкви, на основании церковных канонов сим объявляет его лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное мирское положение»⁷.

Сам святитель Тихон к тому моменту уже год пребывал под арестом и следствием, ожидая показательного судебного процесса и смертного приговора. Однако в итоге большевики не решились казнить Патриарха и выпустили его на свободу после того, как он заявил Верховному Суду, что он «отныне Советской власти не враг» и «окончательно и решительно» отмежевывается «как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»⁸. Однако между патриаршим «отмежеванием от контрреволюции» и позицией обновленцев оставалась огромная дистанция. Патриарх был далек от обновленческого сервилизма и как мог охранял достоинство Церкви. В июле 1923 года он заявил во всеуслышание: «Российская Православная Церковь аполитична и не желает отныне быть ни "белой", ни "красной" Церковью. Она должна быть и будет Единою, Соборною, Апостольскою Церковью, и всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, ввергнуть Церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты и осуждены»⁹.

Такая патриаршая аполитичность не могла устроить власть, которая желала добиться «покраснения» и от «тихоновцев». Результатом ее усилий стало появление на свет в апреле 1925 года нового программного документа, якобы подписанного святителем Тихоном в самый день кончины и опубликованного в советских газетах уже после его погребения. Его так называемое «Предсмертное завещание» начиналось со слов: «В годы великой гражданской разрухи по воле Божией, без которой в мире ничто не совершается, во главе русского государства стала Советская власть…» Внимательный читатель мог заметить явное сходство этой фразы с началом первого обновленческого воззвания от 14 мая 1922 года: «В течение последних лет, по воле Божьей, без коей ничего не совершается в мире, в России существует Рабоче-Крестьянское Правительство»¹⁰.

Отрицая возможность каких-либо уступок в области веры (которые большевикам и не требовались), в гражданском отношении «Пред­смертное завещание» призывало верующих «быть искренними по отношению к Советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем, осуждая всякое сообщество с врагами Советской власти и явную или тайную агитацию против нее». Такое отношение к власти должно было подкрепляться и соответствующей кадровой церковной политикой: «Призываем и церковно-приходские общины, и особенно их исполнительные органы не допускать никаких поползновений неблагонамеренных людей в сторону антиправительственной деятельности, не питать надежд на возвращение монархического строя и убедиться в том, что Советская власть — действительно Народная Рабочая Крестьянская власть, и потому прочная и непоколебимая. Мы призываем выбирать в церковно-приходские советы людей достойных, честных и преданных православной церкви, не политиканствующих и искренне расположенных к Советской власти». Напротив, служители Церкви, не расположенные к советской власти, подлежали каноническим прещениям: «Мы не можем не осуждать тех, кто в забвении божьего, злоупотребляя своим церковным положением, отдается без меры человеческому, часто грубому политиканству, иногда носящему и преступный характер, и потому по долгу Первосвятительского служения Нашего благословляем открыть действия особой при Нac комиссии, возложив на нее обследование, и если понадобится, и отстранение в каноническом порядке от управления тех архипастырей и пастырей, кои упорствуют в своих заблуждениях и отказываются принести в них раскаяние перед Советской властью, предавая таковых суду православного собора»¹¹.

Разумеется, столь политизированный документ, местами весьма близкий по своей сути к обновленческим опусам, не мог не вызвать смущения в церковной среде и сомнений в его подлинности. Слишком сильно положения «Предсмертного завещания» отличались от патриаршего заверения, что Русская Церковь не желает быть «ни "белой", ни "красной"». Есть веские основания утверждать, что Патриарх Тихон приписанное ему «завещание» не подписывал¹². Выражением церковного сознания оно не стало. Преемник святителя Тихона Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский), несмотря на сильнейший нажим ОГПУ, не стал проводить в жизнь «Предсмертное завещание». Его позиция выражалась в словах: «Церковь ведет верующих только к духовно-­нравственному совершенствованию, и нет в ней места для политической борьбы»¹³. Такая аполитичность соответствовала неискаженной позиции почившего Первосвятителя и вполне разделялась большинством православного епископата, духовенства и верующих в России. Митрополиту Петру она стоила свободы, а впоследствии и жизни. Священномученик Петр управлял Русской Церковью всего лишь восемь месяцев, затем был арестован и после почти двенадцати лет заключения расстрелян.

Возглавивший Московскую Патриархию в должности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) был, вероятно, в то время среди российских иерархов самым искушенным в вопросах церковно-государственных отношений. Еще при жизни Патриарха Тихона он прилагал немалые усилия для выработки особой декларации, которая удовлетворила бы большевиков и не была бы категорически неприемлемой для церковного сознания. Есть свидетельство, что Патриарх скептически к этому относился и говорил о митрополите Сергии: «Ох, надоел; носится все с какими-то своими проектами об урегулировании взаимоотношений между Церковью и государством… И как не надоест только!.. Вроде бы: умный человек, а ведь никак не может понять простой вещи, — всю пустоту своей затеи: нормальных отношений быть не может, пока "эти" не перестанут дурить…»¹⁴

В декабре 1924 года митрополит Сергий составил проект многостраничного документа, который, как он надеялся, в случае его одобрения должен был открыть путь к созыву нового Поместного Собора Русской Церкви. В нем автор, с одной стороны, с достоинством заявлял: «Ни подкрашивать нашей веры под коммунизм, ни переделывать чего-нибудь в ней, чтобы подогнать под советское миропонимание, мы не намерены». С другой стороны, в вопросах политических он считал необходимым «приспособиться к новому строю», отрекшись от «всякой контрреволюции». Митрополит Сергий предлагал вменить в обязанность иерархии и духовенству «ни самим не участвовать ни в каких контрреволюционных предприятиях и замыслах, ни поддерживать таковых путем явной или тайной агитации и не допускать, чтобы православные храмы и другие церковные учреждения кем-­либо были использованы в целях контрреволюционных». Нарушители этого правила, по мысли митрополита Сергия, должны были подвергаться церковному наказанию вплоть до лишения благословения занимать свою иерархическую должность. Признавая несовместимость церковного мировоззрения с коммунизмом в плане религиозном, митрополит Сергий вместе с тем предлагал примириться с экономическим учением коммунизма, указывая, что «этот строй не только не противен христианству, но и желателен для него более всякого другого»¹⁵.

Оказавшись в декабре 1925 года во главе управления Русской Церкви, митрополит Сергий не стал извлекать на свет свой проект годичной давности, очевидно понимая, что реакция на него в церковных кругах будет по меньшей мере неоднозначной, в то время как Заместитель Местоблюстителя в тот момент, напротив, был призван стать консолидирующей фигурой, объединить вокруг себя православных ревнителей, выступающих против нового инспирированного властью просоветского раскола (так называемого григорианства). 

В сложившейся ситуации в Православной Российской Церкви явственно ощущалась необходимость в авторитетном выражении церковного взгляда на проблему церковно-­государственных отношений. Поскольку основным местом насильственного сосредоточения иерархов и выдающихся представителей духовенства с конца 1923 года в России стал Соловецкий лагерь особого назначения, именно заключенные там православные епископы взяли на себя решение этой важной задачи.

Обстоятельства создания «Памятной записки» описаны бывшим «соловчанином» протопресвитером Михаилом Польским, в 1930 году сумевшим покинуть СССР. По его свидетельству, над текстом послания епископов в наибольшей мере потрудился профессор И. В. Попов (мученик; † 1938), который «руководился указаниями старшего среди архиереев на Соловках архиепископа Евгения» (Зернова, священномученика; † 1937). В предварительном обсуждении «Памятной записки» участвовала «небольшая группа епископов и духовенства, подвергая ее многосторонней критике». Среди участников этих дискуссий отец Михаил Польский особо отметил архиепископа Илариона (Троицкого, священномученика; † 1929). Окончательно текст послания был утвержден в день отдания Пасхи, по новому стилю 9 июня 1926 года, на собрании заключенных епископов, состоявшемся в помещении лагерного продуктового склада, которым заведовал казанский игумен (впоследствии архиепископ) Питирим (Крылов; † 1937). В том собрании, по данным протопресвитера Михаила, участвовало 17 епископов из 24, отбывавших тогда заключение в Соловецком лагере (остальные не смогли)¹⁶.

Говоря о содержании «Памятной записки», в первую очередь стоит отметить, что в ней совершенно игнорировалось так называемое «Предсмертное завещание» Патриарха Тихона, хотя с этим документом соловецкие епископы, несомненно, были знакомы. Упоминались «политические выступления Патриарха» первых послереволюционных лет (такие как послание с анафемой), особый акцент делался на патриаршем воззвании о лояльности советскому правительству, которым он «решительно отказался от всякого влияния на политическую жизнь страны». О «Предсмертном завещании», якобы выразившем последнюю волю святителя, соловецкие исповедники показательно умолчали. 

По отношению к советской власти «Памятная записка» во многом имела обличительный характер. Она начиналась с констатации того, что, несмотря на декларируемую в конституции свободу совести, «Православная Российская Церковь до сих пор испытывает весьма существенные стеснения в Своей деятельности и религиозной жизни». Соловецкие епископы признавали существенное расхождение между советской властью и Церковью, но не в вопросах «перераспределения богатств или их обобществления» или форм «политической организации власти». Это расхождение, по словам авторов, не касалось политики, а заключалось в «непримиримости религиозного учения Церкви с материализмом, официальной ­философией коммунистической партии и руководимого ею правительства Советских республик». Соловецкие исповедники раскрывали в деталях суть этого расхождения, используя при этом очень выразительные, но для большевиков явно вызывающие формулировки, например: «Церковь внушает верующим возвышающее человека смирение, коммунизм унижает его гордостью». Попытки обновленцев перетолковать церковное учение «в духе коммунизма» характеризовались авторами «Памятной записки» как жалкие и возбуждающие «глубокое негодование людей верующих». Они торжественно заявляли, что «Православная Церковь никогда не станет на этот недостойный путь и никогда не откажется ни в целом, ни в частях от Своего, обвеянного святыней прошлых веков, вероучения в угоду одному из вечно сменяющихся общественных настроений». Можно представить, какую ярость должны были вызвать эти слова у марксистов-ленинцев, считавших свое учение единственно верным, а не очередным из числа «вечно сменяющихся»!

Практический выход из тупика, обусловленного идеологическим противоречием, соловецкие епископы видели лишь один: последовательное проведение в жизнь декрета об отделении Церкви от государства, «согласно которому ни Церковь не должна мешать гражданскому правительству в успехах материального благополучия народа, ни государство стеснять Церковь в ее религиозно-нравственной деятельности». Проблема была в том, что в реальности советское правительство не оставалось «нейтральным по отношению к вере и неверию», но совершенно определенно становилось «на сторону атеизма, употребляя все средства государственного воздействия к его насаждению, развитию и распространению, в противовес всем религиям». При этом в наибольшей мере стеснениям подвергалась Православная Церковь, объединявшая, как отмечалось в «Памятной записке», «огромное большинство русского населения, составляющего подавляющее большинство и в государстве». Положение Православной Церкви отягощалось деятельностью обновленческой схизмы, ставшей «как бы государственной Церковью, которой Советская власть, вопреки ею же изданным законам, оказывает покровительство». Позорной ложью соловецкие исповедники назвали заявления обновленцев, что «религия в пределах СССР не подвергается никаким стеснениям и что нет другой страны, в которой она пользовалась бы полной свободой». Авторы «Памятной записки» считали необходимым еще раз подчеркнуть лояльность Православной Церкви Советскому государству, но при условии ее внутренней свободы: «Она не стремится к ниспровержению существующего порядка и не принимает участия в деяниях, направленных к этой цели, она никогда не призывает к оружию и политической борьбе, она повинуется всем законам и распоряжениям гражданского характера, но она желает сохранить в полной мере свою духовную свободу и независимость, предоставленные ей Конституцией, и не может стать слугой государства».

Соловецкие исповедники не оспаривали дискриминационных норм советской конституции, в соответствии с которой духовенство было отнесено к числу «лишенцев», и даже видели в этом благоприятное для Церкви обстоятельство: «Основной закон нашей страны устраняет Церковь от вмешательства в политическую жизнь. Служители культа с этой целью лишены как активного, так и пассивного избирательного права, и им запрещено оказывать влияние на политическое самоопределение масс силою религиозного авторитета. Отсюда следует, что Церковь… не должна подвергать критике или порицанию гражданские мероприятия правительства, но отсюда вытекает и то, что Она не должна и одобрять их, так как не только порицание, но и одобрение правительства — есть вмешательство в политику…» В прямую противоположность «Пред­смертному завещанию» с его призывом «выбирать в церковноприходские советы людей… искренне расположенных к Советской власти» авторы «Памятной записки» заявляли, что «в избрании членов церковных учреждений и представительных собраний Церковь совершенно не будет считаться с политическими взглядами, с социальным положением, имущественным состоянием и партийной принадлежностью избираемых, каковы бы они ни были, и ограничится предъявлением к ним исключительно религиозных требований и чистоты веры, ревности о нуждах Церкви, безупречности личной жизни и нравственного характера». Полная церковная аполитичность, на которой настаивали соловецкие исповедники, диктовала и еще одно важное положение: «Совершенное устранение Церкви от вмешательства в политическую жизнь в Республике с необходимостью влечет за собой и ее уклонение от всякого надзора за политической благонадежностью своих членов. В этом лежит глубокая черта различия между Православной Церковью и обновленческим расколом… Православная Церковь считает сыск и политический донос совершенно несовместимым с достоинством пастыря».

Изложив свое видение пути к устранению враждебности в церковно-государственных отношениях, авторы соловецкого воззвания завершали его исповеданием, содержащим очень важное экклесиологическое утверждение: «Если предложения Церкви будут признаны приемлемыми, Она возрадуется о правде тех, от кого это будет зависеть. Если Ее ходатайство будет отклонено, Она готова на материальные лишения, которым подвергается, встретит это спокойно, памятуя, что не в целости внешней организации заключается Ее сила, а в единении веры и любви преданных Ей чад Ее, наипаче же возлагает Свое упование на непреоборимую мощь Ее Божественного Основателя и на Его обетование неодолимости Его Создания»¹⁷. Не организационное преуспевание наиболее важно для Церкви, а верность ее чад Христу, Который и является гарантом ее неодолимости враждебными силами.

О том, как соловецкое послание попало на «большую землю», в своих воспоминаниях спустя годы поведала Ксения Трубецкая, дочь Петра Владимировича Истомина, в прошлом товарища (заместителя) обер-прокурора Святейшего Синода, осужденного в мае 1926 года по делу Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского) и отбывавшего срок в Соловецком лагере. В интерпретации К. П. Трубецкой (Истоминой) адресатом «Памятной записки» в первую очередь был Заместитель Патриаршего Местоблюстителя, поскольку именно он тогда вел переговоры с властью о положении Патриаршей Церкви. Вот свидетельство дочери П. В. Истомина: «Летом 1926 г. на свидание к отцу была допущена моя мать — София Ивановна. В эти сроки на Соловках произошел собор епископов и было принято обращение к митрополиту Сергию. Переслать ему это послание было очень опасно. Решение было, что моя мать выучит его наизусть и на память прочтет в Москве митрополиту. Точность запоминания проверял сперва отец, а последний раз архиепископ Иларион. Помню при этом такую подробность: владыка, отец и мать сидели на больших белых камнях на берегу моря. У матери была хорошая память, и она все повторила наизусть без ошибки. <…> Отец очень хотел, чтобы мать доложила поручение митрополиту с глазу на глаз. Но это не удалось. Мать имела мужество говорить в присутствии, по словам митрополита, его келейника. Но никаких последствий, по милости Божией, не произошло. Помню, что доставленное моей матерью послание было перепечатано Мариной Матвеевой и разослано если не всем, то, во всяком случае, большинству епископов»¹⁸. Конечно, такой нетривиальный способ передачи соловецкого послания через С. И. Истомину не исключал и других вариантов его доставки на материк, например игуменом Питиримом (Крыловым), который осенью 1926 года вернулся с Соловков¹⁹. Как бы то ни было, «Памятная записка» соловецких иерархов получила довольно быстрое, хотя поначалу и конспиративное распространение.

Почти одновременно с ней на свет появился и другой важный церковный документ. Десятого июня 1926 года митрополит Сергий (Страгородский) выпустил проект послания, с которым предполагал обратиться к Русской Церкви в случае удовлетворения его ходатайства перед НКВД о регистрации Московской Патриархии. Проект Заместителя Местоблюстителя был примерно в четыре раза лаконичнее соловецкой «Памятной записки», менее красноречив, но в основных своих положениях к ней весьма близок. Свои прежние похвалы экономическому учению коммунизма митрополит Сергий не воспроизводил. Из проекта 1924 года им было оставлено лишь самое ценное и вполне принимаемое церковным сознанием. «От лица всей православной староцерковной иерархии и паствы» он еще раз возвещал «искреннюю готовность быть вполне законопослушными гражданами Советского Союза, лояльными гражданами к его правительству и решительно отмежеваться от всяких политических партий и предприятий, направленных во вред Союза». Далее же он заявлял: «Но будучи искренними до конца, мы не можем замалчивать того противоречия, какое существует между нами, православными, и коммунистами-большевиками, управляющими Союзом. Они ставят своей задачей борьбу с Богом, Его властью в сердцах народа; мы же весь смысл и всю цель нашего существования видим в исповедании веры в Бога и в возможно широком распространении и укреплении этой веры в сердцах народа. Они признают лишь материалистическое понимание истории, а мы верим в Промысл Божий, чудо и т. д.». Митрополит Сергий, как и соловецкие исповедники, отказывался «примирить непримиримое и подкрасить нашу веру под коммунизм». Он писал: «Обещая полную лояльность, обязательную для всех граждан Союза, мы, представители церковной иерархии, не можем взять на себя каких-либо особых обязательств или доказательств нашей лояльности. Не можем взять на себя, например, наблюдение за политическим настроением наших единоверцев, хотя это наблюдение и ограничивалось бы тем, что за благонадежность одних мы ручаемся, а других будем лишать такого ручательства. Для этой цели у Советской власти есть орган более подходящий и средства более действенные»²⁰.

В результате никакой регистрации митрополит Сергий тогда не получил и под давлением ряда архиереев-ревнителей был вынужден согласиться на тайный от власти опрос епископов о возможности проведения нелегальных выборов нового Патриарха. К тому времени Заместитель Местоблюстителя уже знал о «Памятной записке» соловецких иерархов. Главный инициатор тайных выборов Патриарха епископ Павлин (Крошечкин, священномученик; † 1937), арестованный в декабре 1926 года, сообщил на допросе подробности своего посещения осенью того же года во Владимире епископа Афанасия (Сахарова, священноисповедника; † 1962): «У последнего застал священника, мне неизвестного, и последний, узнав от меня, что я еду к митрополиту Сергию, предложил мне отвезти к Сергию документ… и сообщил мне, что это — декларация Соловецких епископов, или, вернее, он сказал просто, что это — "соловецкая декларация". Я этот документ представил митрополиту Сергию вместе с своими бумагами… и назвал его. Сергий оставил его у себя, а когда я уезжал — он мне возвратил его… Передавая его мне, сказал, что читать ему этот документ некогда было…» Про себя епископ Павлин добавил, что тоже «сам "соловецкой декларации"  не читал»²¹.

Епископ Афанасий был вскоре допрошен о том, как попала к нему соловецкая декларация и насколько он разделяет изложенные взгляды. В ответ святитель Афанасий не стал откровенничать: «Как попала, я не помню; не могу точно определить, каково мое к ней отношение, т. к. я ознакомился с ней мельком проглядев ее». На вопрос, зачем он передал декларацию епископу Павлину, епископ Афанасий ответил: «Да просто для ознакомления; он мог с ней делать что хочет». В то же время епископ Афанасий подтвердил, что знал о намечаемой поездке епископа Павлина к митрополиту Сергию и что «передача декларации сама собой предполагалась», однако заявил, что «не считал уж очень важным это событие»²². Митрополит Сергий тоже предпочел особо не распространяться на соловецкую тему и показал тогда на допросе (в изложении следователя): «Ни о каких письменных мнениях соловецких епископов я как будто не слыхал ни от Павлина, ни от Корнилия»²³. Упомянутый здесь архиепископ Корнилий (Соболев) — второй инициатор тайных выборов — в свою очередь на вопрос о «декларации епископов, заключенных в Соловках» ответил: «Я знал о существовании этого документа не от епископа Павлина. Самого документа я не видал, но слыхал, не помню от кого, что такой документ есть, что он похож по ­основным моментам на декларацию митрополита Сергия, поданную им весной (по старому стилю в самом конце мая. — Свящ. А. М.) 1926 г.»²⁴.

Машинописная копия соловецкой декларации была приобщена к следственному делу митрополита Сергия и других. Особо «антисоветские» места в ней (про коммунизм как «одно из вечно сменяющихся общественных настроений», про уклонение Церкви «от всякого надзора за политической благонадежностью своих членов» и др.) были подчеркнуты следователем²⁵. 

Конечно, трудно представить, что все упомянутые выше епископы во главе с митрополитом Сергием действительно, как они говорили следователю, не считали этот документ важным и особо в него не вчитывались. Можно предположить, что еще до получения «Памятной записки» от близкого епископу Афанасию священника митрополит Сергий был с ней уже ознакомлен (хотя бы через ту же С. И. Истомину). Согласно показаниям тайного курьера украинских православных епископов Г. А. Косткевича, Заместитель Местоблюстителя не просто был хорошо знаком с соловецкой декларацией, но, будучи с ней вполне солидарным, способствовал ее широкому распространению. «Этот документ, — показал Косткевич в 1931 году, — Страгородский через курьеров рассылал по всему СССР как директиву низовым группировкам организации. Всеукраинский центр… также получил этот документ и передал его затем в Киев через меня в конце 1926 — начале 1927 г. Рассылая "соловецкую декларацию" на места, центры предполагали распространять ее среди духовенства и мирян и т[аким] образом выработать в них желательное отношение к Сов[етской] власти и легализации»²⁶. Словам «центр», «организация», «группировки» здесь не стоит придавать большого значения: это просто дань следственному лексикону. Важно свидетельство о том значении, которое практически сразу приобрела для Церкви соловецкая «Памятная записка» 1926 года.

Неудивительно, что документ, получивший такое распространение в российских церковных кругах, вскоре оказался известен и за рубежом. Послание соловецких епископов было опубликовано спустя год с небольшим после его написания, в 1927 году, в издававшемся в Париже «Вестнике РСХД». Публикаторы не раскрывали, каким образом документ попал к ним, и сопроводили его публикацию лишь краткой ремаркой: «Редакция не имеет данных, позволяющих утверждать с непререкаемостью, что приводимое послание является официальным голосом Православной Церкви в СССР, но полагает, что это нисколько не умаляет значения печатаемого документа. Проникнутое сознанием высочайшего достоинства и вечного значения Церкви, отмеченное духом непоколебимой твердости во всем, что касается собственно церковной жизни, свободное от малейших подозрений в оппортунизме и соглашательстве, послание служит лучшим комментарием к тому, как следует понимать провозглашенную свят. Патриархом Тихоном "аполитичность Церкви"»²⁷.

Позднее соловецкое послание 1926 года включил в свое собрание документов М. Е. Губонин, имевший свой вариант текста (видимо, одну из его копий, подпольно распространявшихся тогда в церковной среде). Он, правда, ошибочно датировал документ маем 1927 года²⁸. В своем комментарии М. Е. Губонин писал о послании соловецких епископов: «По благородству изложения и своей внутренней чистоте акт этот сразу же по своем появлении в свет привлек к себе внимание людей, живущих и болеющих интересами Церкви; он в бесчисленных копиях распространялся по рукам в среде верующих людей как внутри страны, так и за границей»²⁹.

Послание соловецких епископов осталось вписанным в историю духовной славы Русской Церкви как один из самых ярких исповеднических документов эпохи кровавых коммунистических гонений. Выраженные в нем идеи не утратили своей актуальности. Вопросы, волновавшие церковное сознание в 1920-е годы, поднимаются и в современных нормативных документах Московского Патриархата. Так, в принятых Юбилейным Архиерейским Собором 2000 года «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» подчеркнуто: «Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требования лояльности стоит Божественная заповедь: совершать дело спасения людей в любых условиях и при любых обстоятельствах. Если власть принуждает православных верующих к отступлению от Христа и Его Церкви (чем, можно заметить, советская власть занималась постоянно и весьма изощренно. — Свящ. А. М.), а также к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении»³⁰. И далее в том же документе: «…существуют области, в которых священнослужители и канонические церковные структуры не могут оказывать помощь государству, сотрудничать с ним. Это: а) политическая борьба… б) ведение гражданской войны… в) непосредственное участие в разведывательной и любой иной деятельности, требующей в соответствии с государственным законом сохранения тайны…»³¹ Можно видеть здесь прямую перекличку со словами соловецкого послания: «Православная Церковь считает сыск и политический донос совершенно несовместимым с достоинством пастыря».

Почти все соловецкие иерархи-исповедники окончили жизнь мученически, и многие из них ныне причислены к лику святых. Богоборческая власть расправилась с ними, но духовно они победили безбожный коммунизм.

ПРИМЕЧАНИЯ:

¹ Церковные ведомости. 1918 г. № 2. С. 11.

² Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг.: в 11 т. Т. 6. М., 1996. С. 36.

³ Следственное дело Патриарха Тихона: Сб. док. по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 75.

⁴ Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 гг. / сост. М. Е. Губонин. М.: Изд-во Православного Свято-­Тихоновского богословского института: Братство во имя Всемилостивого Спаса, 1994. (Материалы по новейшей истории Русской Православной Церкви). С. 164.

⁵ Верующим сынам православной церкви России // Известия ВЦИК. 1922. 14 мая; Живая Церковь. 1922. 23 мая. № 2. С. 14–15.

⁶ Устав группы православного белого духовенства «Живая Церковь» // Живая Церковь. 1922. 1–15 сент. № 8–9. С. 20.

⁷ Постановление 2-го Всероссийского Поместного Собора Православной Церкви 1923 года // Вестник Священного Синода Православных Церквей в СССР. 1928. № 7 (30). С. 7–8.

⁸ Акты Святейшего Тихона… С. 281.

⁹ Там же. С. 287.

¹⁰ Верующим сынам православной церкви России // Там же. С. 14.

¹¹ Предсмертное завещание Тихона // Известия ЦИК. 1925. 15 апр.

¹² См.: Сафонов Д. В. К вопросу о подлинности «Завещательного послания» св. Патриарха Тихона // Богословский вестник. 2004. № 4. С. 265–311.

¹³ Кифа, Патриарший Местоблюститель священномученик Петр, митрополит Крутицкий (1862–1937) / отв. ред. прот. В. Воробьев. М., 2012. С. 790.

¹⁴ Губонин М. Е. «Кифа»: Очерк жизни и деятельности Патриаршего Местоблюстителя митрополита Крутицкого Петра (Полянского) // Кифа. Патриарший Местоблюститель священномученик Петр, митрополит Крутицкий. С. 286.

¹⁵ Следственное дело Патриарха Тихона. С. 787–794.

¹⁶ Польский М., протопр. Новые мученики Российские. Первое собрание материалов. Джорданвилль, 1949. С. 164–169.

¹⁷ Акты Святейшего Тихона… С. 500–507.

¹⁸ Трубецкая К. П. Воспоминания о Петре Владимировиче Истомине // Хоругвь. Вып. 1. М., 1993. С. 72.

¹⁹ См.: Д. Н. Н. Памятная записка соловецких епископов // Православная энциклопедия. Т. 54. М., 2019. С. 371.

²⁰ Акты Святейшего Тихона… С. 473–475.

²¹ ЦА ФСБ РФ. Д. Р-31639. Л. 71–72.

²² Там же. Л. 78–79.

²³ Там же. Л. 59.

²⁴ Там же. Л. 82.

²⁵ Там же. Л. 96–102.

²⁶ Церковная жизнь эпохи гонений глазами тайного курьера украинских епископов: Следственные показания Г. А. Косткевича 1931 г. / вступ. ст., публ. и примеч. свящ. А. Мазырина, О. В. Косик и А. Н. Сухорукова // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2011. Вып. 2 (39). С. 101.

²⁷ К Правительству СССР: (Обращение православных Епископов из Соловецких Островов) // Вестник РСХД. 1927. № 7. С. 26.

²⁸ См.: Акты Святейшего Тихона… С. 500–507.

²⁹ Там же. С. 780.

³⁰ Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. Храм Христа Спасителя, 13−16 августа 2000 года: Материалы. М., 2001. С. 341−342.

³¹ Там же. С. 344.

священник Александр Мазырин

3 сентября 2026 г. 15:30

Ключевые слова: исповедничество, священномученики, монашество, Соловки, революция 1917 года, большевики, советская власть, репрессии, раскольники, обновленчество