iPad-версия Журнала Московской Патриархии выпуски Журнала Московской Патриархии в PDF RSS 2.0 feed Журнал Московской Патриархии в Facebook Журнал Московской Патриархии во ВКонтакте Журнал Московской Патриархии в Twitter Журнал Московской Патриархии в Живом Журнале Журнал Московской Патриархии в YouTube
Статьи на тему
Рецензии
Фрагмент картины Татьяны Ян
ЖМП № 2 февраль 2013 /  25 марта 2013 г. 01:00
версия для печати версия для печати

Песнь песней Соломона и Книга Руфи: новые переводы на русский язык

Известный ученый-семитолог, доцент Московской Духовной академии протоиерей Леонид Грилихес подготовил новый поэтический перевод с древнееврейского Песни песней царя Соломона и Книги Руфи. Предлагаем вниманию наших читателей текст, а также рецензию известной поэтессы Ольги Седаковой.

Глава первая

Пусть целует, пусть он целует меня,

Хмельнее вина твои ласки,

3   Благовонья твои прекрасны,

Имя тебе — тураканское масло.

— Не за это ли девушки любят тебя?

...

4   Влеки за собой, бежим!

Ввел меня царь в свой дом,

Будем радоваться с тобой,

Будем славить утехи, что слаще вина!

— Не случайно они влюблены в тебя.

...

5   Я черна, как палатки Кедара,

Хороша, как шатры Соломона,

Девушки иерусалимские,

6   Не смотрите, что я смугла,

Подглядело за мною солнышко,

Братья родные строги со мной,

Стеречь велят виноградники —

Виноградник свой не сохранила.

...

7   Скажи мне, любовь души моей,

Куда выгоняешь свой скот,

Где отдыхаешь с ним в полдень?

Или блуждать мне по пастбищам,

На которых пасут твои друзья?

8   А тебе невдомек, красивейшая из всех?

Что ж, ступай по следам овец,

И паси козляток своих

У шалашей пастушьих.

...

9   С кобылицей в колеснице фараона

Я сравнил бы тебя, любовь моя, —

10  Свисают на щеки подвески,

На шее твоей ожерелья...

11  Золотые подвески с крапинами

Серебра для тебя мы сделаем.

...

12  Пока царь пирует на ложе,

Аромат источает мой нард.

13  Мой любимый — горсточка мирры, 

Между грудей моих спит.

14  Дорогой мой — кисточка хны

В садах виноградных Эйн-геди.

...

...

15  Как прекрасна, любовь моя,

Как прекрасна ты:

Глаза твои — две голубки.

16  Как прекрасен, любовь моя,

Как нежен ты.  

Мурава — нам постель,

17  Кедры — балки нашего дома,

Стены нам — кипарисы.

...

Глава вторая

Я саронская роза,

Лилия из долин.

2   Как лилия средь терновника,

Так милая между девушек.

3   Как яблоня среди леса,

Любимый мой меж друзей.

Я в тени ее мечтала б сидеть,

Сладки на вкус ее яблоки.

...

4   Он пьянит меня, как вино,

Его взгляд на меня — любовь,

5   Пирогами меня накормите,

Яблоком подкрепите,

Любовью я больна.

6   Правой рукой он обнял меня,

А на левой его — голова моя.

...

7   Заклинаю вас, иерусалимских девушек,

Полевыми сернами и ланями,

Не будите вы любовь, не пробуждайте,

До тех пор пока сама не пожелает.

...

8   Милого голос! — вот он идет,

Прыгает по горам,

Скачет, бежит по холмам.

9   Мой любимый словно олень,

Как молодая газель,

Вот стоит за нашей стеной,

Заглядывает в оконца,

Подсматривает в проём.

...

10  Говорит мне милый мой:
Подымайся!

Выходи, любовь, краса моя, собирайся!

11  Глянь: зима миновала,

Дожди отошли,

12  Цветы показались из-под земли,

Время для пенья настало,

Воркованье разносится по стране,

13  Смоква пустила почки,

Ароматами веет цветущей лозы.

Подымись, любовь, краса моя, выходи!

...

14 Покажись, голубка моя, из расщелины

в скалах,

Окликни меня из укрытия,

Ибо звуки голоса твоего приятны,

А вид твой — очарованье.

...

15  Ловите-ка нам лисят,

Маленьких лисенят,

Что портят нам виноградники,

Неспелый наш виноград.

...

16  Милый — мой, а я — его,

Он пасет среди цветов...

17  Пока не повеяло днём

И не рассеялась тень,

Возвращайся, любимый мой,

Спеши назад, словно олень,

Как молодая газель,

По горам, по долам.

...

Глава третья

Ночами на ложе своем

Разыскивала того,

Кого люблю всей душою,

Искала и не нашла.

2   Поднимусь, обойду-ка город,

По улицам, по площадям

Буду искать того,

Кого люблю всей душою,

Искала и не нашла.

3   Стражи меня повстречали,

Дозор городской: не видали

Любимого всей душою?

4   Едва я от них отошла,
Тотчас нашла того,

Кого я люблю всей душою,

Схватила, не отпущу,

Пока не введу его в дом материнский,

В покои родной моей матери.

...

5   Заклинаю вас, иерусалимских девушек,

Полевыми сернами и ланями,

Не будите вы любовь, не пробуждайте,

До тех пока сама не пожелает.

...

6   Кто это там от пустыни

Подобно дымным столпам,
Поднимается в облаке ладана,

Мирры и всех благовоний

Привезенных купцом?

...

7   Вот соломоново ложе — вокруг него

Шестьдесят силачей

Из числа самых крепких в Израиле,

8   Все владеют мечом, обучены все войне,

У каждого меч на бедре

Против страха ночного.

...

9   Паланкин себе сделал царь Соломон
из ливанского дерева,

10  Столбики сделал из серебра,

Подстилка его шита золотом,

Покров его — пурпур, а изнутри

Устлан любовью девушек иерусалимских.

11  Выбегайте, сионские девушки, поглядите

На царя Соломона, увенчанного венцом!

Тем, что мать на него возложила

В день его свадьбы,

В день радости сердца его.

...

Книга Руфи

Это было в те дни, когда правили судьи. И случился голод в стране. И пошел человек из Вифлеема Иудейского, чтобы переселиться на поля Моавитские. Вместе с ним пошла его жена и двое сыновей.2 Звали того человека Елимелех, а его жену — Ноеминь, имена же двух его сыновей — Махлон и Хилеон. Они были Ефрафяни из Вифлеема Иудейского. И пришли они на поля Моавитские и обитали там. 3 И умер Елимелех, муж Ноемини, и осталась она с двумя сыновьями.4 И взяли они жен моавитянок, одну звали Орфа, а другую Руфь. Прожив там примерно десять лет, 5 умерли также оба — Махлон и Хилеон. И осталась та женщина без своих мальчиков и без мужа. 6 И поднялась она со снохами, чтобы вернуться с полей Моавитских, потому что дошел до нее слух на полях Моавитских, что посетил Господь Свой народ и дал ему хлеб. 7 И покинула она место, где жила со своими снохами. По пути, когда шли они, возвращаясь в Иудею, 8 сказала Ноеминь двум снохам: «Идите, возвращайтесь каждая в свой родной дом, пусть Господь сотворит вам милость за то, что вы сделали покойникам и мне. 9 Пусть воздаст вам Господь, и вы найдете утешение — каждая в доме мужа своего». И она поцеловала их, а те зарыдали в голос 10 и сказали ей: «С тобой вернемся мы к народу твоему». 11 Тогда сказала Ноеминь: «Возвращайтесь, доченьки мои, зачем вам идти со мной, разве есть еще сыновья в моей утробе, которые стали бы вам мужьями? 12 Возвращайтесь, доченьки мои, уходите, стара я уже для мужчины. Но даже если бы я сказала, что есть у меня надежда, и сей же ночью была бы я с мужем и родила б сыновей, — 13 их ли ждать вам, пока они повзрослеют, ради них ли связывать вам себя, отказываясь от замужества. Нет, доченьки, досадно мне за вас, потому что ополчился на меня Господь». 14 И опять они зарыдали в голос. И поцеловала Орфа свекровь свою, а Руфь не отставала от нее. 15 И сказала Ноеминь: «Вот возвратилась невестка твоя к своему народу и к своим богам, возвращайся же и ты вослед невестки». 16 И сказала Руфь: «Не упрашивай меня оставить тебя и уйти от тебя, но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты заночуешь, там и я заночую, твой народ — мой народ, и твой Бог — мой Бог. 17 Где ты умрешь, там и я умру и лягу в могилу. Пусть так и так накажет меня Господь, и еще более, если не смерть разлучит нас». 18 И увидела Ноеминь, что настаивает она на том, чтобы идти с нею, и перестала возражать ей. 19 И так шли они вдвоем, пока не пришли в Вифлеем. А когда входили они в Вифлеем, то всполошился весь город, и говорили женщины: «Это ли Ноеминь (то есть сладкая)?» 20 И сказала она к ним: «Не называйте меня сладкою, зовите меня горькою, ибо сильно огорчил меня Всесильный. 21 Уходила я с полным достатком, а вернул меня Господь ни с чем. Зачем вы будите называть меня сладкою, когда Господь обесславил меня и Всесильный послал мне страдания?» 22 И возвратилась Ноеминь, и сноха ее — Руфь моавитянка — вернулась с ней с полей Моавитских. И пришли они в Вифлеем в начале жатвы ячменя.

 

Зерно граната и зерно ячменя.

Итак, две изумительные библейские книги в новом русском переводе — и в новом зрительном облике. В области зрения слово всегда недосказывает. Оно может внушить нам внутреннее переживание звучания и запаха, даже осязания и вкуса (в Песни песней эти слуховые, вкусовые, тактильные, обонятельные образы так сильны, что мы почти наяву слышим какую-то музыку и вдыхаем «каплющие» ароматы, — как в переложении Пушкина: Нард, аллой и киннамон / Благовоньями богаты. / Лишь повеет аквилон — / И закаплют ароматы). Но в зрительный мир поэтическое слово так прямо не ведет. Может быть, у него есть цвет. И у двух этих книг цвет, несомненно, разный: Песнь песней — цвета пламени, Руфь — цвета теплой золы. Но это не тот оптический цвет, который можно передать красками на поверхности. Татьяна Ян нашла гениальные зрительные символы для двух этих книг: гранатовое зерно — для Песни песней и ячменное зерно — для Руфи. Из зерен, как из живой мозаики, художник выкладывает названия книг и первую буквицу каждой главы; в конце главы они лежат на странице; их хочется пересчитать и, кажется, можно потрогать. Оба символа фантастически убедительны. Песнь песней со всеми своими образами и звучаньем (о котором мы можем догадываться сквозь перевод) и в самом деле сжимается до зерна граната (или вырастает из него), а душа Книги Руфь — зерно полевого злака. Это не иллюстрация, а сильное и поэтичное истолкование.

Российский читатель навсегда запомнил одну из русских версий Книги Руфи, перевод А.Эфроса, в графических образах В.Фаворского. Это издание 1925 года — общепризнанный шедевр, одна из лучших книг XX века. Суховатый, стилизованный, геометрически безупречный облик. Стройная архитектура страницы. Сильный, как своего рода иероглиф, фронтиспис. Книга, которая настаивает на своей книжной природе, как средневековые манускрипты и инкунабулы, первые печатные книги Европы. С тех пор с этим древним повествованием связалось для нас русское и европейское Средневековье.

Перевод, выполненный священником Леонидом Грилихесом, приходит к нам в совсем иной цветовой и пластической ауре. Это общее решение переводчика и художника — и совершенно новое решение. Эта новая книга как будто вырывается из мира книжности. Переводчик и художник дают нам угадать другое, устное, звучащее начало древней словесности. Татьяна Ян не иллюстрирует Руфи и Песни песне»; она строит второй, самостоятельный ряд рассказа, она ведет второй по отношению к ходу повествования голос. Точнее сказать, она ведет сразу два голоса, разных и удивительным образом гармонизированных между собой. Один голос составлен из чудесных пластических цитат, а другой — голос современной живописи, свободная световоздушная среда. В  пейзажах и натюрмортах Татьяны Ян, разворачивающих пространство книги, мы видим живую вещественность той Палестины, где эти тексты рождались, — не аллегорическую, не стилизованную, но полную такой естественной значительности, что символы как будто спят в самом этом веществе: веществе камня, лепестков, плодов, в самих цветах и свете — и готовы проклюнуться и выглянуть оттуда, как птенец из скорлупы. Соединение библейского текста с такой зрительностью для нас непривычно. Но мы видим, что обе книги, и Руфь, и Песнь песней, охотно идут навстречу этому открытому пространству, воздуху, свежему ветру. В них есть тяга к открытости. Они веками как будто ищут себе новых и новых откликов. Быть может, среди ветхозаветных книг только Псалтырь опередит их множеством вдохновленных ею переложений, переводов, подражаний. Но разнообразнейшие «продолжения» Псалтыри не выходят из традиционного пространства молитвы. А Руфь и Песнь песней как будто готовы покинуть пространство священного, культового, храмового — и оказаться просто в Божьем мире, о котором говорят поэты и прозаики разных времен и народов. Они вдохновляют художника и читателя как недостижимые образцы лучшей на свете прозы (Руфь) и величайшей на свете поэзии (Песнь). Второй зрительный голос книги составляют фрагменты из древних мозаик Сирии, Палестины, Иордании (в Песни песней) и фресок каппадокийских храмов (Руфь). Татьяна Ян подбирает очаровательные в своей простоте и изысканности детали; фрагменты, которые, как и сами книги, не связаны прямо с религиозными сюжетами. Это еще не иератическая Византия: в них звучит архаика и классическая античность. Таким образом, библейский текст погружается здесь в двойную среду: в среду родной для него природы — и в среду человеческого творчества и ее истории в этих местах. Следить, как из страницы в страницу две эти стихии беседуют между собой, как они соотносятся с текстом, — огромное наслаждение.

Две эти книги, во многом противоположные (царственная гимническая Песнь — и Руфь, смиренный рассказ о какой-то семейной истории, сугубо частной, житейской) сходны в одном. Прочитанные «прозаически», «чисто содержательно», они не могут не вызвать изумления: почему эта поэзия и эта проза оказались включенными  в канон Священного Писания? Их исключительное положение в этом ряду очевидно. Ни о Творце, ни о судьбе избранного народа речь в них как будто и не заходит. Их герои ни к кому не обращаются с молитвой. Мощный поток истории, который несет библейское повествование, как будто не касается этих двух книг. Происшествия Руфи кажутся слишком частными и окраинными, а Песнь песней — экстатический гимн, точка апогея любви жениха и невесты, царя и царицы (свадьба в любой традиции изображает вступающих в брак в царском достоинстве; в этот момент — они владыки: сравните князя — жениха и княгиню — невесту в русском свадебном обряде, а сам брак разыгрывается ритуалом как космическое событие). Такая точка располагается не только вне истории, но и вне времени вообще: это точка переживания явленной вечности, видение некоего предела, «последних вещей».

Конечно, в действительности все обстоит не так, и читатель, знакомый с библейской экзегезой, знает о глубочайшей, сердцевинной включенности обеих книг в Писание. Но не только ученый читатель знает это: внимательный читатель может это почувствовать. Он чувствует, что главным героем двух этих книг является будущее. Смиренная язычница, моавитянка Руфь окажется — через тысячелетие — праматерью царя Давида (и тем самым войдет в генеалогию Христа); окраинное селение Вифлеем станет для христианства центром вселенной. Но и та любовь, которую поет Песнь песней, тоже располагается в будущем: в  нетерпеливом, изнурительном счастье ожидания («Я больна любовью», — повторяет Она), в подзывании, вызывании другого («Выйди, покажись, подруга моя!» — говорит Он; «Беги, торопись, будь подобен оленю, возлюбленный!» — говорит Она; этим рефреном  Песнь песней и кончается).

Комментарии и толкования к двум этим книгам (особенно к Песни песней) бесчисленны. Обыкновенно они исходят из того, что все написанное следует понимать иносказательно: и целое, и каждая его деталь имеют символическое значение — и это значение требуется отыскать. Создатель нового перевода отец Леонид Грилихес — величайший знаток библейских и окружающих Библию текстов и их трактовок. Но его переводческая задача — привлечь внимание к самому тексту, насладиться его поэзией и глубиной прежде всех «расшифровок». Поэзия всегда обгоняет свои истолкования. Как хорошо сказал мой знакомый математик, поэзия не информативна, а перформативна: она не дает нашему уму и чувству «готовых» содержаний: она задает им программу работы, она их «включает» к действию. Чем сильнее поэзия, тем богаче ее «программа» для нашего с ней общения.

В этом смысле мы и говорим о Песни песней как о величайшем поэтическом создании. Она не говорит, а поет — и поет на много голосов. Он, Она, Хоры, Рассказчик — все эти голоса подхватывают друг друга, переходят один в другой, пересекаются — и вместе рассказывают то, что невозможно расположить «по порядку», выпрямить в один линейный сюжет. Что идет за чем? Встреча, разлука, утрата, поиски, сновидение? Где все это происходит: в саду, в царском дворце, на пастбищах, на городских улицах? Кто Он и Она? Соломон и Суламифь, пастух и пастушка, царь и его невеста, работники на виноградниках? Всё это и больше. К кому обращается Она в первом стихе, говоря о своем возлюбленном в третьем лице: «Пусть целует, путь он целует меня»? Эта первая строка поражает, быть может, больше всего. В ней уже есть всё, что высказано в конце, вся эта, звучащая как заклинание, формула любви — пламени от Яхве, печати, впечатанной в сердце, которую нельзя приобрести ни за какие блага и  которую не зальют все воды земли. Я помню ужас, который вызвала у меня эта первая строка, когда я впервые, лет в 16, читала Песнь песней в синодальном переводе. Нет, не эротическая тема сама по себе, изложенная с неслыханной по нашим привычкам откровенностью, так испугала меня — а вот это третье лицо, это обращение. Все, что «у людей» происходит обычно втайне, наедине, здесь с самого начала разворачивается под чьим-то взглядом, перед чьим-то лицом. Что-то случается совсем по-настоящему.

Если мы будем читать Песнь песней как поэзию, как гимн, у нас не возникнет желания распутывать ее сюжет. Нас не смутят повторы и какие-то несоответствия деталей. Мы не будем думать, что в ней есть какие-то «вставки», которые к делу не относятся (например, про лис и лисенят, которые портят виноградник). Мы не решим, что это компиляция нескольких свадебных песен (как это решено в «Иерусалимской Библии»). Мы почувствуем ее великую цельность, силу ее композиции. Композиции кольцевой, которая начинается и кончается мотивами бега и благоухания. Сквозь перевод мы почувствуем и звуковую цельность этого гимна, его переменные ритмы, его опьяняющую игру имен и звуков.

Книга Руфи — полный контраст к гимнической Песни песней. «Смиренный», как сказал бы Пушкин, прозаичный рассказ о какой-то частной истории, о «простых людях». Какая-то семья, ничем не знаменитая,  по причине неурожаев перебирается на чужбину, живет там, как видно, не слишком счастливо и богато, породнилась с местными жителями… Начинается череда бед. Один за другим умирают муж и сыновья Ноэмини. На ее родине в это время дела поправляются, хлеб родится, и одинокая эмигрантка решает вернуться на родину, где у нее остался надел земли и родственники…  Заурядная завязка событий — и очень понятная, между прочим, в наши дни, когда весь мир полон «перемещенными лицами», «экономическими беженцами»: их едва ли не больше, чем коренных жителей. Тот, кто знает значения имен действующих лиц Книги Руфи (а всё это имена значащие), догадывается, что перед нами притча. Две невестки, одна верная Ноэмини, другая неверная («Донышко» и «Полная Чаша», как переводит эти имена А.И. Шмаина-Великанова), напоминают нам двух братьев из евангельской притчи о блудном сыне. Да и все это повествование как будто предсказывает евангельские притчи из обыденной жизни: о потерянной монете, о работниках на винограднике, о кладе, зарытом в поле, о купце и жемчужине. Но попробуем читать и эту книгу просто, без толкований.

Книга Руфи говорит о том же, о чем Песнь песней: о любви, о  ее необъяснимой и непобедимой силе. И если  сила эротической любви из Песни песней — сюжет универсальный,  известный всем древним традициям (особенно восточной, египетской любовной лирике, с которой принято сопоставлять Песнь), то тот случай любви, о котором рассказывает Книга Руфи, совершенно уникален. Молодая вдова-чужеземка так полюбила свою старую свекровь, одинокую горькую Ноэминь, что ради этого она забывает свою землю, свой народ, своих богов   и отправляется с ней в неведомый ей мир. Она хочет не только жить с Ноэминью, но и умереть с ней — и с ней быть похороненной. Эта клятва Руфи: …но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты заночуешь, там и я заночую, твой народ — мой народ, и твой Бог — мой Бог. Где ты умрешь, там и я умру и лягу в могилу. Пусть так и так накажет меня Господь, и еще более, если не смерть разлучит нас (Руфь 1, 15–17) звучит не менее сильно, чем великая формула любви из Песни песней. «Смиренная проза» взрывается грандиозной поэзией. Это та же любовь, которая сильна, как смерть.

Верность и послушание Руфи вознаграждены. В Вифлееме, «хлебном доме», когда она по совету Ноэмини подбирает колосья за жнецами (эта сцена — самая впечатляющая в рассказе, и пейзажи Татьяны Ян усиливают этот образ широких нив под открытым небом), богатый хозяин поля, благородный Вооз решает взять ее в жены, «спасти» Ноэминь по традиционному праву родственника. Все кончается хорошо: Ноэминь вновь становится «сладкой», как говорит ее имя, и история едва не прерванного рода уходит в далекое и славное будущее.

О чем эта история? О религиозном обращении язычницы к истинному Богу? В конце концов, так. «И твой Бог — мой Бог». Но мы не видим, чтобы Ноэминь занималась каким-либо обращением и религиозным обучением Руфи. Она сама в это время чувствует и говорит, что Бог ополчился на нее. Мы не видим и того, чтобы действиями Вооза руководил религиозный долг. Им руководит изумление верностью Руфи. Мы остаемся со смутным впечатлением, что дело не в том, что Руфь соединилась с Воозом: она как будто соединилась с самим этим хлебным полем, стала частью этого хлеба, этого надела. Все происходит по  странной силе любви, верности и полного доверия. Таким символом для нас остается фигура Руфи в хлебном поле. Ее потомки будут служить Богу, потому что она без размышлений служила своей необъяснимой любви. Она вошла в «пламя от Яхве».

И, пожалуй, нет лучшего, чем Книга Руфи, подтверждения для мысли поэта о том, что «общение между смертными бессмертно» (Борис Пастернак).

Зерно граната, зерно ячменя.  И еще два символа как бы сами собой выходят из этих двух книг: Вино — Песнь песней и Хлеб — Руфь.

Ольга Седакова

Ни одна из книг Ветхого Завета не имеет такого количества переводов на русский язык, как Песнь песней. Уже в средневековой Руси было известно несколько славянских вариантов текста Песни песней, причем некоторые, как полагают, были переведены непосредственно с древнееврейского. Что побуждает переводчиков, а вслед за ними и читателей обращаться ко все новым и новым переводам этой книги? Если дать ответ одним словом — совершенство. Песнь песней Соломона, то есть лучшая песнь Соломона, так и осталась на все века непревзойденным по своей красоте и поэтичности выражением любви — любви, которая «сильна, как смерть», которая есть «пламя от Яхве» и которую не могут угасить даже «множество вод». Вероятно, осознание того, что ни один из существующих переводов не достигает совершенства своего древнееврейского оригинала, ощущение того, что за рамками перевода остается еще очень много невысказанных, не переданных в переводе смыслов, образов, переживаний (и быть может, именно переживаний в первую очередь), подталкивает переводчиков опять и опять попробовать свои силы, чтобы… опять и опять убедиться в своем бессилии. Как дать почувствовать русскоязычному читателю веянье ветра, приходящего с Ливанских гор, благоухание мандрагоров, как оживить в восприятии ароматы нарда, хны, аира, корицы, алоэ, шафрана, мирра? Вся Песнь песней пронизана запахами и звуками весенней расцветающей Палестины — шелестом ветра, воркованием горлиц, журчанием вод. Звуки Песни песней влекут нас в гранатовые рощи, в виноградники, где уже показались завязи молодых гроздей, в благоухающие цветами и травами сады.  

Исчерпав все посильные для меня языковые средства, я обратился к художнику Татьяне Ян, живопись которой вдохновлена ближневосточной природой и колоритом, чтобы совместно попытаться вернуть словам Соломоновой песни те исконные образы, пространство, цвет и, если это, конечно, возможно, ароматы, которые окружают возлюбленных Песни песней. Так родилась эта книга.

Протоиерей Леонид Грилихес

25 марта 2013 г. 01:00
Ключевые слова: переводы, Библия
HTML-код для сайта или блога:
Новые статьи
Одним миром
Иван-чай пахнет недлинным русским летом, низким небом, луговым разноцветьем на дороге от Ростова Великого к Угличу. В терпком его вкусе — десятки поколений живших и кормившихся от родной земли хлебопашцев, сотни исхоженных нищими босоногими странниками верст и напутственная спозаранку материнская молитва. Есть в нем и добросовестный труд безымянных паломников — неутомимых крестоходцев, кропотливо собирающих соцветия кипрея ежегодно в конце июля. И еще этот маленький пакетик плотной бумаги несет имя великого святого подвижника Церкви Русской. К преподобному Иринарху Затворнику корреспондент «Журнала Московской Патриархии» отправился в юбилейный год: угодник Божий окончил земной путь ровно четыре века назад — 13/26 н.ст. января 1616 года. Вернулся же из Ростовского Борисо-Глебского, что на Устье, монастыря я со знаменитым местным иван-чаем... Но не только с ним.
24 июля 2017 г. 16:00